September 27th, 2011

Скиф

Невероятное-5

6. Линия Дудинка-Диксон, Енисей, фарватер.
1 - http://graf-yurgen.livejournal.com/553047.html
2 - http://graf-yurgen.livejournal.com/553730.html
3 - http://graf-yurgen.livejournal.com/558631.html
4 - http://graf-yurgen.livejournal.com/568583.html

Шутки кончились. В вечерней дождливой мгле какое-то шестое чувство толкает к берегу, в притирку. И вовремя – проходит погранец. Со всеми фонарями, как по проспекту.
Нервничаешь, хватаешь плащ, и под ледяным дождём меряешь палубу. Десять шажков вперёд, десять шажков назад. Романтика, о которой и не помечтать совсем недавно. Потом вспоминаешь про хлам в носовом трюме, и появляется идея.

Воевать так воевать. И в следующий сумрачный дождливый день к Диксону на средних оборотах, крадучись вдоль берега, идёт весь облепленный кустами с камышами в рыбацкой сетке самый надёжный в мире катерок «13666», не отличимый ныне от прибрежных кустов.

Присказка давешняя, которая есть сколько себя помню, проговариваемая в моменты каких-то удачных совпадений – «Сегодня боги воюют за нас!» - обретает свой кошмарный смысл. Да, так и есть, сегодня боги, которых нет, на нашей стороне. Я на ногах, я плыву, я плыву в такое место, о котором раньше даже и не помышлял. Я свободен, как никогда. Все земные дела мои удачно, или не очень, но завершены. Но это всё не то.

По пятам идёт нечто. Оно не материально. От него нельзя надолго оторваться. Оно настигает, и неотвратимо. Ужас уже не колет. И адреналин уже не адреналин. Ты уже не думаешь об этом. Но и окружающий Рай для тебя уже не ведом. И что-то или кто-то должен за это огрести. Или я – не я….

Если б я был верующим, я бы молился за здравие или удачный упокой тех великих людей, что сделали мой «13666». И за него самого, самого хорошего и любимого в мире. Но я это не умею, потому я с ним ласково разговариваю, нежно глажу приборку за штурвалом. Мы одной крови, мы оба хотим тишины. Как хорошо, что последний поход проходит с таким спутником. Как хорошо, что мне выпала такая честь.

А ещё, некстати, я даже боюсь задуматься о таком маленьком собственном косячке. Вернее, косячке своего организма. Надпочечники. Воспалённые в первую российскую суровую зиму при акклиматизации. И уже насовсем. Которые раз в несколько лет кидают на неделю в койку, да так, что почти насовсем. Которые раз в несколько месяцев кидают на неделю в слабость. Да, и которые показали меня себе со стороны в момент клинической смерти. Я сильный, но у меня косяк. В результате чего походы такие не для меня, в результате чего спину нельзя охлаждать, в результате чего треть времени темнота в глазах от низкого давления. Наверное, мне и нравятся все эти северные пустоты из-за своей почти недостижимости. Наверное-наверное-наверное.

Если б лично я б был верующим, я б многого не просил. Я бы просил за катер, и за неделю силы. И больше мне в жизни ничего не надо. Я сам возьму. Но я боюсь подвести.

Обидно будет, очень обидно, из-за какой ерунды сойти с дистанции. Что бы как-то приободриться – а раз в несколько дней окружающая сумрачная дождливая да туманная сказка выдаёт эйфорию о собственном всемогуществе - так вот, надо спускаться с небес. И я включаю рацию. И слышу всё то, что мне нужно.
Меня бросает в дрожь. Я останавливаю катер, я опять скачу по палубе. Я ненавижу этот мир. Какие-то уроды, иначе и не назвать. Со мной говорят умершие бабушки и дедушки, покойные знакомцы, о покойничестве которых я даже не догадывался. Меня упрашивает ответить единственный человек в мире, который мог вить из меня верёвки – бывшая смертельно больная жена. Вернее, реальная, но бывшая больная. Они говорят, что всё будет хорошо. Что им выпала такая возможность, которая никому никогда в этом мире не выпадала, и они могут со мной говорить.

Я вырубаю радио, я ору и бью воздух кулаками. И на пару дней я опять в тонусе.

Все сокровища мира, всю свою дурацкую жизнь я положу за возможность узнать смысл этого бреда. Я не верю даже себе, что бы верить голосам, которых нет. Меня не купить, я побешусь и угомонюсь, и всё равно пойду по своему пути. Я слишком долго жил для всех, кроме себя. Сейчас идёт война за мою душу. Она моя, она одна, и никому я не обязан. И живым не дамся.

Это случилось на пятый день от Дудинки. Был сон, тяжёлый и рабочий, что я плыву за штурвалом, что мне холодно и мокро на ногах, но надо и надо. Что надо быстро, и я убиваю малыша «13666» полным газом, но и это медленно. И иду почему-то в полнейшей темноте, и почему-то не туда.
И я очнулся. Я был за штурвалом. Я был в футболке, и в трико, босой, и было ужасно холодно и дождь, и катер нёсся, и был ужас.

Потом был удар и рывок, потом я зачем-то прыгнул в воду, зная, что так надо. Пронзительный холод сковал, катер упёрся в берег, медленно поворачиваясь ко мне кормой с крутящимся на максимуме винтом. Было темно. Я стоял на коленях в илистой грязи у носа, и был сковывающий ужас. Хотелось бежать без оглядки. И я рванул. Правда, на катер. Я заперся в рубке, я отключил мотор. Я схватил зековский кортик, что постоянно висел у штурвала. И я дрожал.
Я не дрожал так никогда ещё. И это был не холод. Мне казалось, что все силы Ада ждут меня за дверью.

И я опять рванул.

В этом мире противно жить на коленях. Лучше красиво сдохнуть. И быстро. Я выскочил, размахивая остриём. Боец кинжальный с меня не важный, но в этот миг я мог убить самого чёрта, если бы он был.

Скатился вниз, ору какую-то чушь, схватил фонарь, и стало только страшнее.
Глотку перехватило, с клыков капала клейкая слюна, утробный «Ыыыы!!!» пугал только сильнее, но уже было ружьё. Я стреляю. Достаточно нормально. Я знаю. И уже я был опасен даже для себя.

Плохо помню, что было дальше. Настало утро, я сидел на полу у койки. В потолок светил фонарь. Я гладил ружьё, и смотрел на бинокль, что лежал на спальном мешке.
У меня не было бинокля. Не было бинокля на катере. Его не было вчера. А сейчас он есть. Да, без него трудно морячить, но его нет. И он есть.
И в какой-то миг, дрожа уже от холода, я понимаю, что это плата. За этот ужас. Я вынес, и кто-то всё же воюет за нас. За меня, блять, за меня! Впервые в этой дурацкой жизни кто-то воюет на моей стороне.